История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

расходятся в описании событий, и, сравнивая их, трудно не прийти к выводу, что Дион (или его пересказчик) объединил в одном повествовании события перехода через Тавр и битвы при Иссе. Оба автора сходятся в том, что битва была решающей и очень кровопролитной. Нигер потерял в ней двадцать тысяч человек и был вынужден бежать в Антиохию.

Там он застал всеобщий ужас и смятение и, не задерживаясь, двинулся дальше, намереваясь искать убежища у парфян. Однако конные отряды, посланные победителями в погоню, настигли его прежде, чем он переправился через Евфрат, убили и отрубили голову, которую доставили Северу. Тот отправил ее к стенам Византия, все еще державшего сторону Нигера, приказав выставить на пике перед осажденными, чтобы сломить их дух и отвратить от бессмысленного сопротивления. Позже голова была доставлена в Рим как трофей и доказательство победы Севера.

События войны между Севером и Нигером в источниках не имеют точных дат. Они следовали одно за другим и в целом заняли менее двух лет. Север выступил из Рима, как я уже говорил, в июле 193 года от Р. Х., а Нигер, по-видимому, погиб в начале 195 года.

Мнения о достоинствах Нигера сильно разнятся. Север обвинял его в тщеславии, коварстве, порочности и безумной амбиции, побудившей его домогаться империи в возрасте, когда следовало подумать об отставке. Но это свидетельство врага. Дион и Геродиан описывают Нигера как человека заурядного, без особых пороков или добродетелей. Спартиан относится к нему благосклоннее:

«Нигер, пройдя все ступени военной службы, был хорошим солдатом, отличным офицером, великим полководцем и несчастным императором. По мнению этого писателя, республике было бы на пользу, если бы победил Нигер. От него можно было ожидать исправления многих злоупотреблений, которые Север либо не смог, либо не захотел устранить. Он обладал ясным умом и твердостью, не переходящей в жестокость, был способен на милосердие – не слабое и безвольное, но подкрепленное силой духа».

Трудно полностью отвергнуть эту точку зрения, если вспомнить, что Нигер одновременно строго поддерживал воинскую дисциплину и мягко управлял гражданскими делами, так что солдаты его боялись, а народы, находившиеся под его властью, очень любили.

Спартиан также утверждает, что Нигер глубоко уважал память великих и добрых императоров и брал за образец Августа, Веспасиана, Тита, Траяна, Антонина и Марка Аврелия, называя остальных либо изнеженными, либо пагубными правителями. Если верить тому же Спартиану, удача не вскружила ему голову, и он презирал лесть, которую всегда расточают сильным мира сего. Когда его провозгласили императором, один острослов того времени сочинил в его честь панегирик и пожелал прочесть его.

«Восхвалите лучше Мария или Ганнибала, – ответил Нигер, – или какого-нибудь другого великого мужа, которого уже нет в живых, и расскажите, что они совершили, дабы мы могли им подражать. Хвалить живых – насмешка, особенно князей, которых боятся, от которых ждут милостей, которые могут возвышать и казнить, миловать и преследовать. Я хочу, чтобы меня любили при жизни, а хвалили после смерти».

Эти слова прекрасны, и к ним нечего добавить, кроме того, что хорошо бы проверить их на деле. Без этого испытания можно сомневаться, устояли бы они перед соблазнами долгой и безмятежной власти.

Слава, которую нельзя не отдать ему предпочтительно перед его соперником, состоит в том, что он лично участвовал в сражениях, где решалась его судьба, и не перекладывал на своих lieutenant [lieutenants] заботу, которая так близко его касалась. В битвах при Никее и Иссе он сражался сам во главе своих войск. Довольно странно, что Север не присутствовал ни в одном из трех крупных сражений, решивших его судьбу, и мне трудно согласовать такое поведение с похвалами, которые воздавались его храбрости.

Чтобы завершить то, что я хочу сказать о Нигере, приведу здесь два факта, которые не нашли места в других местах. Домициан запретил хранить солдатские сбережения при знаменах, опасаясь, что эти накопления могут послужить фондом для генералов, желающих поднять мятеж. Нигер восстановил старый обычай и даже узаконил его, чтобы мелкие сбережения солдат не пропадали для их семей, если те погибали в бою, и не доставались врагам, которые могли их разграбить. Это была забота как о благополучии отдельных людей, так и о славе и интересах государства.

Но я не вижу возможности оправдать, а тем более похвалить жестокость его ответа жителям Палестины – будь то иудеи или те, кто их заменил. Измученные тяжестью налогов, они просили у него облегчения. «Вы хотите, – ответил он, – чтобы мы уменьшили подати, которыми обложены ваши земли; а я бы хотел обложить даже воздух, которым вы дышите». Самый бессердечный сборщик налогов не выразился бы иначе.

Север, мало проявлявший себя в ходе войны, стал ужасен после победы. Он приговорил к изгнанию жену и детей Нигера, к которым до этого проявлял величайшее уважение; и это суровое обращение было лишь началом мести, которую он замышлял. Что касается сторонников его врага, то те, кто отделался лишь конфискацией имущества и изгнанием, могли считать себя счастливчиками. Север опустошил кошельки и частных лиц, и целых городов, взыскав вчетверо больше с каждого, кто – добровольно или по принуждению – давал деньги побежденной партии. Такие обвинения открывали путь к преследованию всех, кого хотели погубить; и множество людей пострадало под этим предлогом, хотя они никогда не знали Нигера и не интересовались его делами. Север не ограничился денежными наказаниями: согласно Спартиану, он казнил всех сенаторов, служивших офицерами в армиях его соперника.

Однако нашелся один человек, который, осмелившись сказать то, что все думали, пристыдил Севера открытым упреком за столько кровавых расправ и заставил его проявить умеренность. Кассий Клемент, представ перед судом императора как сторонник Нигера, защищался так: «Я не знал ни вас, ни Нигера. Оказавшись в провинциях, которые поддержали его, я был вынужден плыть по течению, в котором оказался, – и все это в то время, когда речь шла не о войне против вас, а о свержении Дидия. Я не виновен перед вами, ибо действовал с теми же намерениями, что и вы. Вы не можете винить меня за то, что я не покинул того, с кем связала меня судьба, чтобы перейти на вашу сторону: ведь вы сами не хотели бы, чтобы те, кто сейчас судит меня, предали вас ради вашего противника. Судите не по именам, а по сути дела. Любой приговор, который вы вынесете нам, вы вынесете и себе, и своим сторонникам. И не говорите, что вам нечего бояться суда. История и потомство – судьи, от которых вам не уйти, если вы осудите в других то, что делали сами».

Ясность этой защиты поразила всех присутствующих, и Север проявил частичную справедливость, конфисковав лишь половину имущества обвиняемого и оставив ему другую.

Соображения выгоды и политики удержали его от того, чтобы объявить врагами всех сторонников Нигера. У него оставался еще один соперник – Альбин, и он не хотел, вызывая всеобщую ненависть, толкать людей в его лагерь. Вероятно, поэтому из всех сенаторов, симпатизировавших Нигеру, но не сражавшихся за него, он казнил лишь одного – того, кто, видимо, выражал свои взгляды громче прочих.

Совершенно не отличаясь великодушием, Север тем не менее сохранил надпись, прославлявшую Нигера, которую его министры советовали уничтожить – из тщеславия, как он сам объяснил: «Оставим этот памятник, чтобы все знали, какого врага мы победили».

Даже простые солдаты, опасаясь жестокости такого победителя, целыми отрядами бежали к парфянам. Север, понимая, какой урон наносит империи это дезертирство, объявил амнистию, чтобы вернуть беглецов. Однако многие остались у парфян, научив их пользоваться римским оружием и даже изготавливать его. Это принесло восточным народам огромное преимущество в последующих войнах с Римом, и именно этим, по словам Геродиана, объясняются их победы над преемниками Севера.

Города, ярко проявившие преданность Нигеру, разделили его участь. Многие из них, движимые древней враждой, веками